Текст подготовлен по материалам круглого стола «Неинклюзивная инклюзия», состоявшегося на форуме-фестивале социального театра «Особый взгляд». Форум прошел в Москве в конце мая.
Инклюзивное искусство: «Только взялся и уже не справляешься…»
Социальное и инклюзивное искусство помогает стать заметными тем, чьи голоса не слышны, тем членам общества, которые в силу особенностей здоровья, биографии, социальных факторов часто исключены из активной социальной жизни. И в то же время такое особое искусство нередко требует и особых усилий от тех, кто помогает ему развиваться.
Описывая, как существует эта сфера, режиссер Борис Павлович предлагает обратить внимание на три тезиса.
«Вопрос о том, кого мы услышали, а кого нет, никогда не может быть окончательно решенным, потому что вот сейчас какие-то люди видимые, их учли, а проходит немного времени, и обнаруживается кто-то еще потерявшийся, – говорит режиссер. И, обращаясь к философии Жака Рансьера, предполагает, что прийти к консенсусу невозможно, и диссенсус придется принять как базовую ситуацию. – Мы всегда помним, что кого-то не учли, кого-то потеряли, с кем-то – в несогласии».
Второй тезис, касающийся социального и инклюзивного искусства, – это наличие конфликта качества и равенства, вечного спора между искусством и социальным эффектом для той группы, которая становится благополучателем социальной практики. «И здесь тоже такой парадоксальный бегунок: либо мы учитываем интересы, либо добиваемся художественного», – говорит Павлович.
Если эти два тезиса основаны в первую очередь на философских рассуждениях, то третий – на реальных наблюдениях – личных и коллег.
Когда человек, до этого занимавшийся современными арт-проектами, начинает работать с инклюзией, он неожиданно обнаруживает, что теперь курирует и продюсирует не только искусство, также он решает множество вопросов, касающихся недоступности городской среды и транспорта, психологического состояния человека, который долго находился в социальной изоляции, и так далее.
«Куратор вроде бы на это не подписывался, но всё это становится его проблемами. Третий тезис, что есть видимые и невидимые функции и обязанности», – говорит Борис Павлович.
Если учитывать, что инклюзия в России развивается не слишком быстрыми темпами, становится очевидным, что тех, кто готов брать на себя такую двойную нагрузку, не большинство.
«Если же человек ввязывается в это, то он берет на себя задачи, которые априори превосходят его компетенции и силы, таким образом мы в экономику проекта вписываем невосполняемые ресурсы, а энтузиазм становится несущей скрепой», – говорит Борис Павлович.
«Наблюдая полтора десятка лет за тем, как это происходит, – продолжает режиссер и автор инклюзивных проектов, – я постоянно вижу выгорающий людей – волонтеров, сотрудников, которые приходят с большим энтузиазмом, но выполняя задачи, многие из которых нерешаемые, беря на себя функции, в которых они не сугубые профессионалы, они приобретают опыт выученной беспомощности. Потому что все время есть ощущение, что ты как будто немножко не справляешься, всегда немножко накосячил. Если ты делаешь просто выставку, то ты как хороший куратор можешь запланировать все риски. А если – иклюзивный проект, вы уже продолбались. Так накапливается этот опыт недостижения абсолютного результата, приводящий к выгоранию».
Кейсы из практики и их решения
Распределение задач
«Самые вовлеченные – через два года самые выгоревшие, – констатирует Борис Павлович. – Даже если у нас встреча раз в неделю и человек не завален работой, при этом он может сталкиваться с необходимостью решать очень большое количество микрозадач». И чем больше у него энтузиазма, эмпатии и ответственности, тем больше из этих бесчисленных задач он взвалит на себя.
В оркестре фонда «Антон тут рядом» играют взрослые люди с аутизмом и участники без него. «Изначально это были просто сотрудники, которые после работы хотели повайбить, – рассказывает Маргарита Полонская, куратор арт-проектов фонда. – Но когда я три года назад пришла в фонд, оркестр существовал уже примерно десять лет. В нем были уставшие, выгоревшие люди. Я разговаривала с ними, и некоторые даже плакали, так было тяжело совмещать деятельность и тьютора, и музыканта».
Таким образом то, что начиналось как радость и удовольствие, превратилось для участников проекта в обременение. Когда на это обратили внимание, роли разделили: «В оркестре есть люди, которые занимаются только поведением и заботой об аутичных участниках, а есть музыканты, которые, конечно, сопровождают, общаются, но их задача – сыграть свою партию. И это круто работает», – рассказывает Маргарита Полонская.
Потребительский подход
Создание инклюзивной среды предполагает внимание к индивидуальным потребностям. Но, во-первых, организаторы и кураторы инклюзивных проектов не могут своими силами закрывать все возникающие вопросы. И тем тяжелее, когда им приходится сталкиваться с потребительским подходом.
«Я сама человек с инвалидностью, и, может, мне легче об этом говорить, но у любого человека есть потребности, только без инвалидности их меньше, с инвалидностью – чуть больше, – рассуждает Анастасия Рыбушкина, председатель Волгоградской областной общественной молодежной организации незрячих инвалидов «Пламя», одно из ведущих направлений работы которой – театр. – Я разговариваю с людьми, и у некоторых бывает иждивенческая позиция. Тяжеловато, но все-таки можно работать. Такие участники, смотря на других, у кого этого поменьше, и поступают так же».
«Если с помощью инклюзии создаются условия для равенства, то тогда, помимо потребностей и интересов, нужно говорить и об оборотной стороне, – считает Екатерина Аксёнова, педагог-психолог театра-студии «Круг II», то есть об обязанностях. – Другая сторона – это выращивание социальной ответственности людей, с которыми мы работаем. У человека должна появляться возможность не просто получать какие-то вещи по интересам, но и вносить посильный вклад в социум и развиваться в этом. Тогда у специалиста не возникает выгорание, но возникает взаимодействие».
Недостигнутый результат
Но бывает и так, что это взаимодействие не приводит к результату, который дойдет до зрителя.
В некоторых случаях сам процесс не менее важен, чем результат.
Театр неслышащих актеров «Недослов» позиционирует себя как профессиональный, а не инклюзивный. «Мы ставим перед собой задачу сделать продукт, который потом будет продаваться, мы должны выпустить спектакль, который позволит нам дальше существовать, нам важен зритель, – говорит Сергей Бидный, руководитель «Недослова». – Но в лаборатории, даже если они не заканчиваются показом, мы тоже ввязываемся, потому что это тренинг, упражнения, обмен опытом слышащих и неслышащих актеров, который необычен, интересен и очень важен с точки зрения профессии».
Но бывают и другие ситуации, когда в театральный проект вложено много сил и надежд, но он все же не оказывается на сцене.
Борис Павлович приводит примеры, когда дирекция фонда, в коллаборации с которым готовилась инклюзивная постановка, принимает решение не показывать ее. «Могут сказать: ”Что-то нам не понравилось. Недостаточно инклюзивно. Это не художественно”, – рассказывает режиссер. – Имеют право. Но как же полуторагодовой труд людей, которые сочиняли этот спектакль, включая ребят с инвалидностью, для которых на какой-то период творчества это было делом жизни, и профессионалов, которые над этим работали?..»
Чтобы предотвращать такие ситуации, необходимо принимающей решение стороне и режиссеру договариваться «на берегу», заранее обсуждать, что должно получиться на выходе, и решать эстетические и другие вопросы во время репетиционного процесса.
Вероятно, также могли бы быть полезны общие критерии и понятийный аппарат, которые только еще предстоит выработать. Так, например, в театре «Круг II» в течение несколько месяцев шел волонтерский проект «Кружок критики особого искусства», участники которого пытались найти границу между любительским театром, а также творческими лабораториями и инклюзивным, социальным, особым, но театром профессиональным.
Борьба с сегрегацией
«А что делать, если инклюзивный коллектив готов выйти на профессиональный театральный конкурс вместе с неинклюзивными, но руководство конкурса почему-то хочет выставить какие-то рамки, говорит об отдельном направлении для нас?» – задает вопрос Анастасия Рыбушкина из Волгограда.
И тут же получает ответ от коллеги из города Иваново: «Я специально подаю заявки на конкурсы, где выступают нейротипичные дети, – говорит Оксана Малышева, руководитель инклюзивного театра «Непохожие». – Пускай смотрят, приучаются нас оценивать наравне с нормой. И знаете, в этом году среди нормы мы стали лауреатами уже не в первый раз. Так что надо пробовать».
Горизонтальная поддержка как инструмент профилактики выгорания
Это только часть проблем и вопросов, которые заставляют специалистов и волонтеров, работающих в сфере социального и инклюзивного искусства, всё время бороться и чувствовать себя заведомо немного проигравшими. Каждый, кто включен в эту деятельность, находит свои способы с этим справляться.
Обсуждать их, делиться опытом, поддерживать друг друга – один из работающих инструментов профилактики выгорания, считает Виталий Козырев, актер Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина и фасилитатор.
«В какой-то момент тема выгорания возникла у меня в театре, и я предложил проводить группы взаимопомощи, потому что этот механизм может работать на всех, – говорит актер и ведущий групп. – Люди встречаются, выбирают предмет разговора – тревога, стресс, выгорание, вкидывают инструменты, как они с этим справляются или не справляются… Поддержка заключается не в том, что человеку говорят, какой он молодец и всё здорово, а в том, что его слышат, воспринимают и делятся своим опытом. И многие находят это полезным».
В таких офлайн- и онлайн-обсуждениях можно увидеть, что есть те, кто тоже устал преодолевать препятствия на своем творческом пути, но продолжает это делать. Можно взять пример с тех, кто научился выстраивать границы и не брать на себя больше, чем может. А можно подзарядиться энергией от тех, у кого еще достаточно оптимизма. «Тут говорилось, что мы всегда в проигрыше, – отмечает Сергей Бидный. – А я вот вижу картину вообще наоборот. Мы всегда по чуть-чуть двигаемся вперед».
